Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц

зажатой больничными корпусами, ворота которых были распахнуты настежь с гримасой нетерпеливого и жадного сострадания. И едва я успел проскочить мимо отеля «Дье», как в него въехала открытая карета, внутри которой безвольно болтался человек, раскачиваемый на каждом ухабе, перекошенный, как сломанная марионетка, с ужасным нарывом на вытянутой, грязно-серой, свесившейся шее.

И каких только людей я не встречал после этого, почти каждый день; развалины кариатид, на которых все еще держалась тяжелая боль, целое здание боли, под которым они жили неспешно, как черепахи. И оказались они прохожими среди прохожих, никому не нужными существами, оставленными наедине со своей судьбой. Максимум, что можно было сделать, это принять их как впечатление и наблюдать за ними со спокойным, отстраненным любопытством, как за каким-то новым видом животных, у которых от крайней нужды выработались особые органы, органы голодания и смерти.

И они, надев на себя бесприютную, обесцвеченную личину непомерно разросшихся городов, судорожно метались под ногами каждого наступающего на них дня, как живучие жуки – метались мучительно, словно еще чего-то ждали, дергались, как куски огромной разделанной рыбы, которая уже гниет, но еще жива. Они выживали, выживали бог знает за счет чего: пыли, копоти, грязи, размазанной по их телам; тех объедков, что выпадают непроглоченными из челюстей собак; за счёт любой бессмысленно сломанной вещи, которая еще может пригодиться какому-нибудь горе-покупателю. О, что это за мир! Отбросы, отбросы людей, обрубки животных, обломки некогда исправных вещей, и все это по-прежнему беспорядочно движется, словно подгоняемое порывами неумолимого ветра, куда-то несет и несется, падает и обгоняет друг друга в своем низвержении.

* * *

Карандаш-катастрофа

Там можно было увидеть старух, которые ставили тяжелую корзину на выступ какой-нибудь стены (такие крохотные существа – с высыхающими, как лужицы, глазами), а когда хотели снова взяться за неё, из их рукавов медленно и церемонно высовывался длинный заржавленный крюк вместо руки, и он прямо и уверенно входил в ручку корзины. Появлялись и другие старушки, которые ходили с ящиком от какого-нибудь видавшего виды ночного столика в руках, показывая всем, что внутри валяются двадцать ржавых булавок, которые надо продать.

А однажды поздним осенним вечером в свете витрины магазина рядом со мной оказалась совсем неказистая старушонка. Она стояла очень тихо, и я подумал, что она, как и я, занята разглядыванием выставленных на продажу предметов, и поэтому почти не обращал на нее внимания. Однако в конце концов ее присутствие стало меня беспокоить, и, сам не знаю почему, я вдруг посмотрел на ее странно сцепленные, изможденные руки. Очень, очень медленно из этих рук вылез старый, длинный, тонкий карандаш, он рос и рос, и прошло еще очень много времени, пока он не стал виден полностью, виден во всей своей убогости. Я не могу сказать, что именно делало эту сцену такой ужасной, но мне показалось, что передо мной разыгрывается целая судьба, долгая судьба, катастрофа, которая пугающе приближала тот момент, когда карандаш перестанет расти и, слегка подрагивая, будет вопиюще торчать из одиночества этих пустых рук. И тогда я понял, что должен был купить его…

* * *

От безумия к исцелению и обратно… к безумию

А мимо торопливо проходят женщины в длиннополых бархатных плащах из эпохи восьмидесятых, с бумажными розами на старомодных шляпках, из-под которых свалявшиеся волосы свисают вниз, будто приклеенные. И все эти люди, мужчины и женщины, претерпевающие какой-то переход, возможно, от безумия к исцелению, а возможно, и обратно к безумию – все они сохраняют что-то бесконечно чуткое в своих лицах, любовь, знание, радость, как свет, который еще не угас, продолжая теплиться, пусть тускло, пусть неуверенно, и который ещё так легко может быть возрожден во всей ясности, если только кто-то заметит этих людей и захочет прийти им на помощь. Только вот помочь-то и некому. Некому помочь тем, кто лишь немного растерян, встревожен и подошёл лишь к преддверию ужаса; тем, кто только начинает читать вещи не так, как их принято понимать; тем, кто все еще живет в том же самом [истолкованном] мире, только ходит чуть наискосок и потому время от времени чувствует, что нечто довлеет над ним; тем, кто не в силах жить в городах и теряется в них, как в зловещем лесу, из которого нет никакого выхода. Всем им, кого несчастье настигает каждый божий день, кто среди шума и грохота больше не слышит голоса своей собственной воли, над кем вздымается страх, – почему никто не приходит им на помощь в этих ужасающе громадных городах?

Куда они спешат в своем стремительном беге по улицам? Где они спят, а когда им не спится, что происходит перед их погруженными в меланхолию глазами? О чем они думают, когда целыми днями просиживают в открывшихся скверах, уронив голову в узел крепко сцепленных рук, которые сошлись как будто после разлуки, издалека, чтобы укрыться друг в друге? И какие слова они говорят себе, когда их губы набираются сил для трудов? Сплетают ли они еще настоящие слова?…..Это все еще фразы, которые они произносят, или из них уже всё валит толпой, как из охваченного пожаром театра – все, что было в них зрителем и актером, публикой и героем? Неужели никто из них не понимает, что внутри них теряется детство, иссякает сила, рушится любовь?

* * *

Один из отверженных

О, как я мучился день за днем. Ибо я понимал всех этих людей, и хотя я обходил их стороной по огромной дуге, у них не было от меня секретов. Меня словно выворачивало из себя в их жизнь, в самую ее гущу, во все их тяжкие испытания. И все же, когда я заметил, что моя одежда с каждой неделей становится все грязнее и тяжелее, что она во многих местах обтрепалась, я испугался и почувствовал, что навсегда останусь одним из отверженных, если какой-нибудь прохожий, едва посмотрев на меня, невольно причислит меня к их числу. Малейший неодобрительный взгляд мог приговорить меня к пожизненному заключению среди них. И не был ли я на самом деле одним из них, ведь я был беден, как они, и полон неприятия всего, что занимало и радовало, обольщало и обманывало всех других? Разве я не отрицал все, что вокруг меня так ценилось, – и разве не был я на самом деле бездомным, несмотря на жалкое подобие комнаты, в которой я был таким же чужим, как если бы делил ее с кем-то совершенно мне незнакомым? Разве я не голодал, как и они, сидя за столом, уставленным едой, к которой я не мог прикоснуться, потому что она не была чистой и простой, как та, которой я отдавал предпочтение? И разве не отличался я, как и они, от большинства окружающих меня людей тем, что во мне не было ни капли вина или какого-либо другого дурманящего напитка? Разве не был я чист, как те одиночки, которых лишь снаружи затуманивает дымка и тягостная атмосфера города, а также хохот, поднимающийся, как густой дым от зловещих костров, которые он постоянно разжигает? Ничто так не походило на хохот, как хохот этих отчужденных существ: когда они хохотали, это звучало так, словно внутри них что-то падало, падало и разбивалось вдребезги, наполняя их своими осколками. Они не были потешными, они были глубокими, и их глубина охватывала меня, как сила притяжения, и увлекала меня куда-то на дно, в самый центр их страданий.

* * *

Создавать вещи из страха

И многие утра были похожи на это, и вечера были такими же. Если бы я мог придать страхам, которые я испытывал, хоть какую то форму, если бы я мог сотворить из них вещи, настоящие, непоколебимые вещи, которые можно создать с помощью тишины и свободы и существование которых само по себе излучало уверенность, тогда бы со мной ничего не случилось. Но эти страхи, которые стали моим ежедневным уделом, возбуждали сотни других страхов, они